Травма опыт переживания катастрофических изменений

Сегодня обсуждаем тему: травма опыт переживания катастрофических изменений с комментариями от профессионалов. В статье собраны самые важные с нашей точки зрения нюансы, которые заслуживают особого внимания.

Опыт травмы

Прекрасный новый пост от Анастасии Фокиной. Снова о травме. Очень рекомендую.

Жизнь и смерть в опыте травмы

Травма в психическом мире человека представляет как ресурс, так и смертельную опасность.
Отсюда – в энергии травмы есть и целительное и убийственное, важно использовать это в правильных пропорциях, яд тоже может быть лекарством : )
Почему невозможно просто закрыть травматическую энергию и не ходить туда, как часто это предлагают? Потому что вместе с травмой там лежит то, что делает вас живым.

Человек пережил шоковую ситуацию, либо долго находился в травмирующих обстоятельствах, но выжил. Что-то позволяло ему функционировать, делать повседневные дела, не сойти с ума, остаться в живых – и морально, и физически.
Это и есть те ресурсы, которые предоставляют нам наши психика и тело, когда дело идет о каких-то серьезных потрясениях.
Человеческий организм начинает функционировать совершенно иначе. И на организмическом – гормональном, биохимическом уровне, и на психическом.
То есть травматическая ситуация, однажды произойдя, меняет вас навсегда.
Когда ситуация травмы завершена, сам организм не может восстановить обычный гомеостаз, потому как выход там же, где вход.

Так как ситуация травмы – это ситуация высочайшей интенсивности, то травмированный человек ищет возможности найти такую же высокую интенсивность переживаний, чтобы пройдя через неё, вновь выйти в состояние жизни.
Травма перекрывает это состояние, анестезируя нас от боли, иначе, мы могли бы и не пережить её. И это защита, которая когда-то спасла нам жизнь, но она же теперь делает нас полуживыми, потому что вернуться обратно в жизнь, не пройдя рядом с тем, что нас от неё отрезало – невозможно.

И человек начинает 1. защищаться от жизни, отношений, чувств – потому что все это соединяет его не только с тем прекрасным и живым в нем, но и одновременно – приводит к тому, что поставило его когда-то на грань выживания.
А также 2. люди, пережившие травму, в своем желании восстановить свободное течение жизненной энергии и чувствующие нехватку чего-то жизненно важного в себе могут искать похожие переживания.
Травмированные люди становятся зависимыми от острых переживаний, наркотиков, алкоголя, саморазрушительного поведения, бесконтрольного секса, еды, игр, самоповреждений – потому что все это возвращает их к интенсивности травматического переживания и дает надежду на выход из него, при этом защищаясь от реальной жизни, чувств, отношений.
Такое поведение, конечно, не имеет выхода, так как прожить смерть (на символическом уровне) это вовсе не умереть на самом деле.

Итак, во внутреннем мире человека, пережившего травму, жизнь и смерть всегда идут рука об руку.

Поэтому лучше всего прожить и исцелить травму можно в поддерживающем и дружественном пространстве терапии.

Собрать свое войско (исследовать все части своей личности, которые когда-то до травмы были единым целым).
Собрать ресурсы и силы для того, чтобы встретиться с самым важным – тем, что отрезало вас от жизни – признать травмировавшую ситуацию (или ситуации и обстоятельства) реально произошедшими.
Пережить боль и отчаяние, а также свое бессилие и невозможность изменить это.
Принять вашу жизнь целой, такой, какой она была, включив травму или травмы в неё.
Выразить всю ярость и боль, восстановив границы порушенной личности, пережить интенсивность травматических переживаний.
Пережить все отчаяние, в которое вас повергло произошедшее.
Признать все свои чувства легальными и существующими, дать им выход в любых творческих, приемлемых для жизни формах.
Похоронить надежду на изменение прошлого.
Отказаться от дальнейшей жизни в экстремальных формах, через постепенное успокоение и проживание чувств и состояний сопутствовавших травме. Через оплакивание и горевание об утраченном навсегда.
Принять то, что вы никогда больше не станете таким, каким были «до».
Научиться жить с тем багажом жизненного опыта, который есть у вас.
Принять себя таким, какой вы есть сейчас.

Переживание травмы

Травма — «след» в психике от какого-либо события, пережить до конца и встроить в опыт которое не хватило ресурсов. И теперь, при возникновении чем-то похожих на травмирующие обстоятельств, внутренний взор вновь и вновь обращается к этому когда-то пораненному месту.
Например, если в детстве был опыт покинутости или пренебрежительного обращения, который не удалось компенсировать вновь обретенным доверием в привязанности и уважительным отношением, то любой, даже отдаленно похожий опыт будет, скорее всего, сопровождаться той же интенсивностью переживаний, что и при возникновении травмы.

В метафоре это выглядит как если бы в незалеченную рану снова тыкнуть. При соприкосновении со здоровым местом это может ощущаться без боли, но та же интенсивность соприкосновения с местом, которое поранено, будет вызывать сильную боль и все сопутствующие переживания — от страха до ярости.

Беда в том, что в отличие от физических травм, травмы душевные нельзя оценить одним лишь взглядом, однако важность не оставлять травмированное место без внимания такая же, как и при физических повреждениях. И риски развития нехороших процессов при не лечении травм так же существуют. И еще как!

Но прежде чем лечить что-либо, важно сначала научиться не расковыривать рану еще больше. Для этого важно научиться распознавать травмированные места своей души.

Этому, в большей степени, я и хочу посвятить этот пост.

Итак, симптомы травмы:

1. Какое-либо неприятное событие вызывает сверхсильные переживания, что они захватывают полностью и «несут». Ни о чем другом, кроме как о неприятном событии и обстоятельствах, связанных с ним, думать не получается. Возникает некая навязчивость мыслей и обращения к этой ситуации. Если в метафоре, то если сломана, например, рука, то симптомы этого перелома такие (боль, страх за свою безопасность и целостность, прокручивание ситуации где произошел перелом, думки что можно было бы сделать, что бы этого не произошло, злость и пр), что невозможно забить на это и продолжить жить как раньше.

2. Тоннель или воронка переживаний. Травматичные переживания имеют свойство засасывать и прогрессировать. Так как травма происходит вследствие недостатка ресурсов для того, что бы пережить травмирующее событие как нечто обычное и приемлемое, которое можно разжевать и переварить (или выплюнуть), травма обращает к себе так, что смотришь на нее внутренним взором, и постепенно весь остальной мир сначала уходит в фон, а потом и вовсе исчезает из поля внутреннего взора. Начинает казаться, что в этом мире есть только двое — я и полный пиздец, из которого нет выхода.

И если все время обращаться туда, где одно только разрушение, то сил становится все меньше, засасывает все глубже, опор становится все меньше. Если засосало глубоко, то:

3. Бессонница и повышенный уровень тревожности. Тревожность — это неопредмеченный страх, направленный на будущее. Переживается как сильное неприятное перевозбуждение, которое запускает изменения и на физиологическом уровне. Если совсем по верхам, то при тревожности (как и при любом стрессе) трапецевидные мыщцы находятся в гипертонусе, дыхание становится поверхностным, мозг получает меньше кислорода, что усиливает тревожность и понеслась.
Тревожность обычно снижается при ее опредмечивании, поэтому выражаться она может, начиная от беспокойства за близких или за работу, заканчивая соматизацией (головокружения, сердцебиения, кризы, понос и пр. нарушения ЖКТ и ССД). Однако до тех пор, пока тревожность не будет принята с уважением и не будет рассмотрена как симптом, обращающий внимание на какаю-то угрозу, готовящий к переживанию того, что опасно (при чем опасность может быть как из вне, так и изнутри (напр. ставится под угрозу самоценность)). Так вот, до тех пор, пока смотришь на тревожность, а не на то, куда она показывает, она, как правило, не уходит.

Читайте так же:  Психопат под маской нормальности

4. Онемение или реактивность. Непроизвольные защитные реакции психики, так же являющиеся маркерами травмы. Обычно преобладает либо одно, либо другое, либо попеременно. Переживается это либо как вымораживание всех чувств и ощущений (напр., «я внезапно не могу выдавить из себя ни слова» или «я понимаю, что надо встать и идти, но ноги-руки будто ватные становятся, не слушаются», так же может отшибать временно память. Реактивность — это когда реакция сильнее, чем воля: «я плачу и не могу остановиться», «я не хочу это говорить, но мой язык несет это быстрее, чем я успеваю это осознать» и пр.).

Вот, пожалуй, основные маркеры, по которым можно распознать травму.
Симптомы эти могут быть разной степени выраженности и продолжительности во времени, в зависимости от глубины травматического опыта.

Мне нравится приводить аналогию с реальными травмами.

Первым и самым важным мне кажется осознать и принять тот факт, что травма есть. Что переживание таких симптомов — это следствие травмы, это не просто так и ни с того ни с сего. И здесь уговоры «все будет хорошо» и «да брось ты, забей, выбрось из головы» в лучшем случае бесполезны, в худшем — расковыривают или запускают процесс.

Так же, как и с физической травмой, важно сначала ее заметить, признать и начать заботиться о себе, дабы вылечить повреждение.

Я часто слышу «я не помню, где у меня было что-то похожее». Не суть важно первоначальная это травма или ретравматизация, и если симптомы — следствие ретравматизации, то здесь ключевое для жизни и благополучие — наличие травмы, а не причины важно то, что она есть. А значит надо что-то делать, что бы восстановиться с минимальными потерями.

Первым делом важно по возможности выйти из ситуации, которая травмирует (напр., прекратить разговор, взять паузу в отношениях, сменить обстановку на безопасную, дистанцироваться буквально или внутренне от того, что травмирует), дабы не усугублять ранение.

[1]

Второе очень важное. Там где есть травма, там нужно обращение к ресурсам. Ибо сам по себе травматичный опыт становится травматичным из-за недостатка ресурсов. И в месте травмы к ним важно обращаться куда больше обычного.

Есть несколько работающих упражнений, которые можно делать при переживании травматичного опыта:

1. Восстановление телесной жизненности.
Как только появляются тревожные мысли и засасывающие переживания, важно переключать свое внимание с этого укруживание и засасывания на то, что является земным, поддерживающим и безопасным. Обратить свое внимание на ощущения в теле. Найти точки опоры в теле — почувствовать ступнями пол, попой стул. Проверить их на прочности и устойчивость (прощупать пол, потопать, поерзать на стуле, почувствовать какая именно опора под вами — твердая? Мягкая? устойчивая? теплая? Распознать и назвать ее про себя), найти то положение, где телом вы можете ощущать комфорт и устойчивость.
Раны душевные переключают внимание на мысли и чувства, поэтому, что бы не унесло и для того, что бы притормозить этот процесс выноса в травму, важно уравновешивать это приятными телесными ощущениями, дающими переживания безопасности и комфорта.

Так же хороший маркер — обращать свое внимание на то, как вы дышите и в каких частях тела есть мышечное напряжение. Глубокое дыхание и телесное расслабление — хорошие ресурсы для самоподдержки в переживании травматического опыта.

2. Если засосало глубоко и не на 5 минут, то важно сознательно переключаться и уводить (я бы даже сказала расширять) свое внимание с того место где больно, на то, что радует и приятно впечатляет.
Прямо вот дисциплинарно, хотя бы раз в день обеспечивать себя приятными впечатлениями от просмотра картинок, при взгляде на которые душа радуется (и тело, соответственно, тоже), фильмов, которые впечатляют оптимизмом, прогулок, встречи с друзьями и знакомыми, с которыми тепло и безопасно общаться. Ограничивайте себя от тех мест и общения, где впечатления могут быть энергозатратными и неприятными.

Если перевести в метафору про физическую травму, то то место, которое травмировано, важно оставить в покое и безопасности, не теребить рану и защитить это место. Обратить свое внимание к тем ресурсам, которые помогут это место лечить.

3. Дети — великие учителя, которые интуитивно знают чего делать в таких ситуациях и их творческому подходу к поиску ресурсов можно учиться бесконечно. Вы тоже когда-то были детьми, а значит и в вас есть эта творческая спонтанная приспособительная часть. Вы строили в детстве домик из подушек, пледов, коробок, веток и всего, что попадется под вашу детскую руку? Если да, то у вас уже есть навык заботы о своем безопасном пространстве. Если нет, то это отличный повод сформировать этот навык.

У каждого из нас свой «домик» в котором хорошо. Его можно нарисовать, его можно сделать у себя дома из подушек. да из чего угодно! Важно, что бы это было место, в котором вы чувствуете неприкосновенность, безопасность и защищенность. Еще у детей есть волшебная мантра. В моем детстве она звучала как «Чик-трак я в домике!» и все — все свободны. Что это за слова или образ, при обращении к которым вы чувствуете себя в «домике»?

4. Травматический опыт обладает удивительным свойством обесценивать весь остальной опыт. Вроде жил себе человек, радовался, потом случилось что-то и все — остались одни лишь переживания себя отвергнутым или неудачником, или ничтожеством, или . подставьте что-то свое. Но это не так. Это не весь опыт. Вспомните ситуации, где вы чувствовали себя принятым, сильным, успешным, счастливым, а главное — защищенным. Где те места и события, где вам было абсолютно хорошо и спокойно? Что вы чувствуете в теле при этих воспоминаниях? Где еще места или занятия, где вы можете переживать эти приятные ощущения?

5. Имейте всегда при себе то, что вас радует и делает вам приятно. То, к чему вы можете обращаться в любой момент, где бы вы ни были. Это может быть камень, фотография, шарф, какая-нибудь вещь, которую можно таскать с собой и трогать ее, смотреть на нее, испытывая наполняющие силой и радостью переживания.

В общем, все эти упражнения, призваны фокусировать, точнее, переключать внимание с теребления и расковыривания травмы на ресурсы. Ресурсы, самые важные при переживании травмы — безопасность, опора, обращение к позитивному опыту.

Эти упражнения важно делать регулярно, 5-6 раз в день.
Желательно избегать событий и мероприятий, обращающих к глубоким чувствам, даже если они не касаются, непосредственно, самой травмы. Если у человека идет сильный воспалительный процесс, допустим, в ноге, то это значит, что нужен покой и лечение всему организму. Каждый из нас целостен и стремится к целостности — невозможно лезть в глубокие переживания, не затрагивая пораненное место в душе.

ТРАВМАТИЧЕСКИЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ ПЕРЕЖИВАТЬ НЕПОЛЕЗНО! Как только вы распознаете травму, важно тут же оттормаживать свое погружение в переживания и обращаться к ресурсам.

Читайте так же:  Как мамы мешают выйти замуж

Если процесс переживания травмы проходит остро или если он проходит не остро, но больше двух недель — это показание для обращения к профессиональной помощи.

Травма: опыт переживания катастрофических изменений

Вчера, был тяжелый день. Пять часов работы с тремя клиентами, в критических точках.

Я устал, не мог уснуть, и сны снились тревожные и глубокие. На утро – я все забыл.

Вчера это случилось.

После полутора лет напряженной работы, моя клиентка, дама за сорок лет, муж сошел с ума и отдалился от семьи с проблемой постоянной тревоги – четыре года спит не больше двух-трех часов. Интеллигентная, взрослые дети, муж где-то в бессрочной командировке. Все как у всех. Немного не хватает денег, немного сил и времени. Очень много – любви понимания и заботы.

На вчерашнем сеансе сошлись основные линии, которые мы плодотворно разрабатывали последние десять месяцев – муж, смерть мамы и бабушки, выросшие дети, ее лишний вес и стремление быть сильной, невозможность поставить точку, безумные сексуальные фантазии и страх быть в моих глазах слабой.

Короткое перечисление – но понимаю, что забыл что-то важное. Важное – что она могла разваливаться, но всегда собиралась.

Важное, что ее бабушка держала в железном кулаке ненависти всю ее семью, и фактически ее мама была в лучшем случае тетей или старшей сестрой. А бабушка – стала мамой.

Обычный запутанный кавардак, в семейных отношениях.

Так вот про смерть.

Бабушка умирала долго и мучительно и несколько раз. И шестнадцатилетняя девочка, ждала и, когда же конец, когда? С облегчением, с недоверием, а может быть, она не умерла? А может быть она еще встанет?

Бабушка умирала с проклятиями: «Ты никогда не будешь счастлива».

Мама умерла чуть позже – но со словами: «Наконец все кончилось».

Две смерти, с разницей в полгода.

А перед этим жизнь.

С бабушкой – выведшей два раза из немецкого концлагеря детей.

Бабушка – собиравшая кучу продуктов на случай, войны.

Бабушка, которая готова была убить и дочь, и внучку, за потерянную копейку.

Семья – которая жила на поле боя, не замечая что война закончилась.

Бабушки нет, но ее цепляющаяся за кровать сухая и желтая ручка, до сих пор приходит в снах девочки за сорок лет. Девочки укутанной слоем жира, и такой мягкой – как подушка. «Я должна быть удобной».

— Для кого, — спрашиваю я.

— Для детей, для мужа, для работы, для всех.

— И что будет, если у тебя будут свои желания? – спрашиваю я, понимая, что этот банальный психологический вопрос я задавал ей не один десяток раз и каждый раз получал ответ – нет, это не для меня – нет, без меня все развалится.

И я сижу, пью кофе и думаю: А почему мы повторяем так навязчиво и однообразно травматические эпизоды из прошлого? Как будто нельзя жить счастливо, вспоминаю счастье, удачу и любовь.

И понимаю – пока не смогу прожить счастливо хоть один день своей жизни, не противореча, или не споря, или не доказывая теням из прошлого одну вещь «Я хороший уже, потому что — Я есть». Травма будет повторяться день за днем, она будет прятаться за солнечными и счастливыми днями, чтобы вынырнуть из подворотни как подлый убийца.

Потом я вспоминаю фразу Патрика Кейсмента «Травма – это то, что нельзя пережить в одиночку». И успокаиваюсь. По крайней мере, у меня есть аналитик, как и у моих пациентов — есть аналитик. А это значит – травму можно не только повторять, но пережить, но и забыть. И научиться жить по-новому более свободно и счастливо.

«Опять на те же грабли!» или Навязчивое повторение травматического опыта.

ЧТО ТАКОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ТРАВМА.

Для начала кратко и упрощенно напомню о понятии травмы (хотя, это отдельная большая и серьезная тема).

Под травмой в достаточно вольном толковании мы будем иметь в виду реакцию субъекта на событие в его жизни:

  • вызывающее особо сильные переживания;
  • неспособность к адекватному реагированию;
  • устойчивые патологические последствия в душевой жизни.

Более строгую концепцию психологической травмы разработал и описал Генри Кристал.

Принято различать шоковую (острую) и кумулятивную (накопительную) травму

Шоковая травма — это реакция на некое событие (авария, теракт, изнасилование, природные катаклизмы). Как правило, можно выделить момент до — когда жизнь была относительно нормальной и существование после — когда жизнь перестала быть удовлетворительной.

Но не любой интенсивный или болезненный аффект может стать травматическим! Травма — это не событие, травма — это реакция на него.

Видео (кликните для воспроизведения).

Кумулятивная травма (в том числе травма развития) — это нахождение в достаточно длительных неблагоприятных условиях без возможности протеста (в тюрьме, солдаты на войне — где нужно смотреть в лицо беспомощности и смерти; Г. Кристал описывает в качестве такой травмы травму Холокоста).

Более конкретно — травма развития — это «проживание детства или части детства в дефицитарных условиях, при которых происходит некоторое искажение развития».

ПОВТОРНОЕ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ ТРАВМЫ

Вамик Д. Волкан отмечает, что у людей, перенесших травму, часто присутствует повторение стремление к повторению травматического опыта, пусть даже болезненного. Это повторение часто носит навязчивый характер.

Очень часто психологически травмированные люди бессознательно загоняют себя в ситуации повторного воспроизведения травмы. «Травматик» — человек, перенесший психологическую травму — может вновь и вновь воспроизводить травматическую ситуацию, помещая себя в тяжелые или опасные условия, но, не замечая своего активного вклада в этого.

Впервые Зигмунд Фрейд заметил это навязчивое стремление к повторению и высказал свои предположения об этом в работе «По ту сторону принципа удовольствия». Он рассуждал — если вся жизнь управляется только принципом удовольствия, как мы можем объяснить навязчивое стремление к повторению болезненных переживаний? Фрейд предположил наличие некоторой силы, противостоящей удовольствию, и разработал свою теорию «инстинкта смерти» как противоположности «инстинкта жизни». Но не все современные специалисты разделяют эту теорию.

Генри Кристал, посвятивший своей труд разработке концепции травмы в строгом понимании этого термина, отмечает, что навязчивое повторение травматического опыта является впечатляющей частью травматического невроза.

Я опишу разные проявления и примеры навязчивого воспроизведения травматического опыта (кумулятивной и шоковой травмы), но подробнее мне было бы интересней остановиться на травме развития и ее воспроизведении в жизни и в терапевтических отношениях.

[3]

По ссылкам разных авторов (Генри Кристал, Ральф Ромео Гринсон, Вамик Д. Волкан, Отто Фенихель, Сессиль де Монджуа, Зигмунд Фрейд) навязчивый травматический опыт может выражаться в следующих проявлениях:

  • в явлениях флэшбэк — «обратный кадр» — короткий ретроспективный кадр

(картинка), сопровождающийся рецидивом визуальных ощущений, физических симптомов, интенсивных эмоций, связанных с травматическим опытом;

  • в полном или частичном проигрывание травмы в дневное время в форме

фантазий, мыслей, проживания чувств;

НАВЯЗЧИВОЕ ПРОИГРЫВАНИЕ ТРАВМАТИЧЕСКОГО ОПЫТА В ПАТТЕРНАХ ПОВЕДЕНИЯ В ЖИЗНИ И ТЕРАПЕВТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЯХ

чивое проигрывание травматического опыта в паттернах поведения в жизни и терапевтических отношениях.

Мой профессиональный интерес в наибольшей степени направлен на навязчивое проигрывание травматического опыта в паттернах поведения в жизни и терапевтических отношениях, на чем мы и остановимся подробнее

Ральф Ромео Гринсон отмечает, что попытка запоздалого овладения старой травматической ситуацией вызвана надеждой на более счастливое окончание прошлой травматической ситуации.

Так, одна из участниц терапевтической группы долгое время, не осознавая того, настраивала членов группы против себя – провоцировала их на агрессивное поведение по отношению к себе и отвержение. Эта участница долгие годы, учась в интернате, была изгоем и аутсайдером среди детей. Поэтому она бессознательно стремилась к воспроизведению опыта отвержения с той целью, что бы наконец-то уж справиться с травмирующей ситуацией — избежать отвержения или взять ситуацию под контроль; или в данной ситуации на сей раз совладать-таки с непереносимыми чувствами.

Читайте так же:  Секрет успешных отношений как сохранить любовь на долгие годы

Ральф Ромео Гринсон добавляет, что при этом Эго учится справляться с чувством беспомощности путем активного повторения ситуации, которая когда-то вызывала ощущение паники. Активное повторение травматического переживания является средством запоздалого овладения им. Эго, которое было пассивно в травматической ситуации, активно воспроизводит это событие в более благоприятных условиях, и учится справляться с ним.

Генри Кристал также указывает на потребность в повторении интенсивных аффектов (например, страха, унижения, стыда, беспомощности и бессилия), которое может удовлетворяться, в том числе, и за счет проигрывания действий с проживанием соответствующих чувств – как потребность в восстановление комфорта от испытывания этих чрезмерных и затопляющих аффектов.

[2]

Р.Р. Гринсон добавляет, что в навязчивом повторении присутствует контрфобический элемент — событие повторяется, потому что до сих пор страшит человека, и он бросается навстречу своему страху.

Здесь работает такая защита как реактивное образование — когда аффект заменяется противоположным ему: в данном случае страх заменяется на бесстрашие. Такое повторение может вести к чувству овладения ситуацией, удовольствию, триумфу.

Кроме этого, такое повторение является отрицанием, что тревога все еще существует.

Также это может быть попыткой получить свидетелей, которые подтвердят это «отсутствие страха».

Например, чрезмерная сексуальная активность с малознакомыми партнерами может означать, что жертва жестокого изнасилования пытается отрицать тревогу, пытается убедить себя, что она больше не боится.

Подобным примером может быть жертва нападения, которая бессознательно продолжать ходить в ночное время по опасным безлюдным местам, пытаясь спровоцировать появление и проживание прежних эмоций, и пытаться справиться с ними, овладеть ими.

Чрезмерная повторяемость показывает, что в нее вовлечен невротический конфликт.

Генри Кристал замечает, что героические действия бывшей жертвы травматической ситуации (или действия, содержащие активное противостояние агрессору) также имеют потребность в повторении!

В «мирных условиях» эти действия являются чрезмерно интенсивным ответом на стимулы из вне и затрудняют адаптацию индивида.

Генри Кристал подчеркивает, что любой тип активности (противоборства, противостояния) во время травматической ситуации лучше пассивной и беспомощной капитуляции и приводит к минимизации тяжести последствий.

Однако способность к активности перед лицом подавляющих стрессов в дальнейшей жизни взимает собственную плату. Те люди (часто — дети), которые вели себя активно (или даже героически) в травматической ситуации, впоследствии испытывали сильную потребность в повторении героических деяний, что приводило к плохо адаптивному поведению.

Такие «травматики» имеют, большей частью, психологию борцов, а не жертв. У них ярко выражена потребность в преодолении. В отличие от «травматиков», с преобладанием психологии жертвы, они провоцируют неповиновение и агрессию в тех ситуациях, где такой ответ является неуместно преувеличенным.

Так, молодой человек 28 лет периодически воспроизводил в поведении «геройство», включаясь в борьбу за справедливость, «сражаясь» с коммунальщиками, нерадивыми работниками бюрократических органов, а также в магазинах, поликлиниках и т.д. Он демонстрировал активное противостояние и давал отпор «нарушителям справедливости». Это была попытка справиться с униженностью в детские годы, частично проведенные в детском приюте, где царило подавление, унижение со стороны воспитателей. Но это не проходило для него бесследно – он постоянно находился в напряжении и в поиске «врагов»; ситуации противоборства вызывали у него сильное волнение, а потом он долго восстанавливал эмоциональное равновесие.

Вообще для людей с травмой развития, которые в детстве страдали от жестокости, унижения часто присуще чередование роли жертвы и агрессора.

Для таких «травматиков» диапазон реагирования сужается до двух выборов: либо он жертва, либо — сам агрессор. Третьих вариантов (например — отшутиться, выйти из конфликтной ситуации) человек не находит.

Для таких людей (кроме прочих причин) есть некое ощущение героизма в том, чтобы попадать в травматические ситуации и выживать в тяжелых условиях.

В. Д. Волкан говорит про сопротивление навязчивого повторения в терапевтической работе (имея в виду сопротивление изменению привычного поведения).

В клиническом сеттинге навязчивое повторение проявляется наиболее отчетливо, когда детская травма и привычный отклик на нее пациента повторяются после того, как пациент понял и узнал ее первичный смысл.

Так, пациентка (назовем ее Катя) по окончанию терапии разрешила привести в пример свою историю, естественно, изменив узнаваемые особенности. Катя – пациентка с психопатическими чертами характера, в терапевтической работе, осмыслив, и частично отгоревав свою детскую травму, продолжала и в жизни, и в отношениях с терапевтом разыгрывать паттерны поведения, которые можно описать под заголовком: «БИТЬ или БЫТЬ БИТОЙ». Третьего варианта для нее не было.

Катя с детства исполняла роль «плохой девочки» — она воровала, рано начала половую жизнь, курила, выпивала, попадала в милицию за наркотики, с 15 лет не ночевала дома. Мать жестоко била ее. Ремень не помогал, била тем, что потяжелее. Отец был индифферентен по отношению к дочери.

В дальнейшей жизни пациентка сама идентифицировалась с садистической матерью и получала удовольствие тогда, когда «била» — когда ей словами удавалось сделать больно другим. Она знала все болевые точки партнера и метко попадала в них!

[3]

Но еще чаще она такой провокацией добивалась ответного нападения своих многочисленных мужчин, от которых ей жестоко доставалось; после чего приходила на сессию с синяками — опять-таки оказывалась битой!

По отношению ко мне, как к терапевту, Катя тоже продолжала играть привычную роль «плохой девочки» – опаздывала на сессии, не предупреждая об этом; порой отменяла сессии за минуту до их начала или вообще не предупреждала о своей неявке; не оплачивала пропуски и сессии своевременно. Порой, отдавая деньги, она высыпала на стол горсть мелочи или рваных мятых купюр. Были случаи, что она приходила на сессию то пьяная, то вдруг неожиданно, без предупреждения с маленьким сыном – понятно, что при этом терапевтическая работа была сорвана. Так она и меня, можно сказать, «била» – обесценивая и унижая, подрывая терапевтическую работу.

В своем контрпереносе на Катю я ловила себя на том, что у меня копится и растет раздражение. Мысленно я ловила себя на желании жестко, категорично, критично высказать то, что я думаю.

Размышляя над этой ситуацией и своими чувствами, я понимала, что привычный опыт пациентки: проигрывать знакомую ей роль «плохой девочки» — демонстрировать «плохое поведение» и провоцировать на то, чтобы «быть битой» за это. Только так она могла почувствовать к себе внимание, только такой контакт был возможен.

В терапевтическом контакте, демонстрируя описанное поведение, она также бессознательно разыгрывала знакомую ей роль, и провоцировала меня, условно говоря, на «побои» — жесткими словами, фрустрирующими интерпретациями. Она бессознательно провоцировала на то, чтобы «били больно», иначе она вообще не чувствовала контакта.

Осмыслив это, я поняла, что наилучшим способом будет не принимать роль «мамы», которую мне старательно предлагала занять пациентка, а обсуждать, происходящее в нашем контакте, — показывая Кате, как она воспроизводит травматический опыт, и пытаться сопоставить это с ее отношениями в жизни (которые были очень похожи на то, что разворачивалось между нами).

Читайте так же:  Ход конем или поиск нового решения задачи

В.Д. Волкан добавляет, что развитие терапевтических отношений само по себе представляет навязчивое повторение предшествующего травматического опыта. Это дает возможность проработать его в отношениях с терапевтом.

Посттравматическое стрессовое расстройство: реакции на катастрофические события

Автор: Admin · Published 04.04.2016 · Updated 06.03.2016

Важно отметить, что синдром катастрофы характеризует реакции многих жертв крупных катастроф, повлекших за собой большие потери или причинивших массовые страдания.

Этот синдром можно описать с точки зрения реакций, возникающих в ходе травматического переживания, первоначальных реакций сразу после него установили, что после урагана у детей значительно умножились и утяжелились паттерны проблемного поведения, в том числе зависимое и капризное поведение, фрустрация, раздражительность, вспышки гнева и нарушения сна. Симптомы посттравматического стрессового расстройства сохранялись у детей даже спустя месяцы после урагана. Свенсон с коллегами сообщили, что 28% обследованных детей демонстрировали эмоциональные и поведенческие нарушения сразу после урагана, у 29% они сохранялись через шесть месяцев; у 16% проблемы отмечались через семь — девять месяцев, а у 6% они все еще присутствовали через год после катастрофы.

Первоначальные реакции жертвы сразу после бедствия обычно состоят из трех стадий: 1) стадия шока, когда человек пребывает в оглушенном, ошеломленном и апатичном состоянии; 2) суггестивная стадия, на которой он склонен к пассивности и внушаемости, проявляя готовность следовать указаниям спасателей или других лиц, и 3) стадия восстановления, когда жертва может пребывать в напряжении, выказывать боязливость и генерализованную тревогу, но постепенно восстанавливает психологическое равновесие, зачастую обнаруживая потребность вновь и вновь рассказывать о катастрофическом событии. Именно на третьей стадии может развиться посттравматическое стрессовое расстройство. Повторяющиеся кошмары и характерное желание снова и снова рассказывать одну и ту же историю о бедствии определяются как механизмы снижения тревоги и десенсибилизации в отношении травматического переживания. Напряжение, боязливость и гиперсензитивность представляются резидуальными последствиями шоковой реакции и отражают осознание человеком, что мир может стать несказанно опасным и полным угроз.

В некоторых случаях клиническая картина может осложняться глубокой скорбью и депрессией. Когда человек чувствует, что своей личной несостоятельностью он поспособствовал потере близких людей, картина может еще более осложниться сильным чувством вины, и посттравматический стресс, бывает, растягивается на месяцы. Этот паттерн хорошо виден на примере следующего случая, произошедшего с мужем, которому не удалось спасти свою жену во время авиакатастрофы на Тенерифе в 1977 году.

Разбор случая: чувство вины и депрессии у оставшегося в живых. История Мартина глубоко трагична. Он потерял свою любимую 37-летнюю жену и проклинает себя за ее смерть, потому что после удара [другого самолета] около 25 секунд сидел оглушенный и неподвижный. Он ничего не видел, кроме огня и дыма в проходе, но заставил себя встать и повел жену к рваной дыре, находившейся выше и кзади от его места. Мартин выбрался на крыло, свесился вниз в пробоину и схватил жену за руку, но взрыв в салоне буквально вырвал ее у него из рук, а его швырнул обратно на крыло. Он спустился на полосу, двинулся обратно, чтобы спасти жену, но через несколько секунд самолет взорвался.

[Пять месяцев спустя] Мартин пребывал в депрессии и тоске, ему снились чудовищные сны, он был вспыльчив, легко приходил в замешательство и раздражение. «То, что я видел, навсегда останется моим кошмаром», — говорит он. Он сказал [психологу-интервьюеру], что старается не смотреть телевизор и не ходит в кино, потому что в любой момент может увидеть там страшную сцену.

Иногда чувство вины, испытываемое уцелевшими, вызвано их убежденностью в том, что они заслуживали выжить не больше, а то и меньше, чем те, кто умер. После крушения авиалайнера, следовавшего в Майами, в национальном парке Эверглейдс, что во Флориде, которое унесло много жизней, один из участников полета объяснял: «Я все время думал: я жив. Слава Богу. Но я не понимал, почему судьба пощадила меня. Я чувствовал, что это несправедливо» .

Состояние людей с травматической реакцией может осложняться в случаях тяжелой утраты. Например, после сильнейшего пожара в Окленде/Беркли, от которого 24 человека погибли, а 3125 остались без крова, Купман, Югэйзесен и Шпигель сообщили, что лица, пережившие большую потерю, тяготели к переживанию возникших стрессовых изменений. Аналогичным образом, те, кто стал инвалидом, сочли, что их жизнь заметно изменилась. Индивиду, парализованному после автокатастрофы, в которой погибла его жена, приходится иметь дело не только с горечью утраты, но и выдерживать длительную реабилитацию, равно как и вести совершенно новую жизнь. Выздоровление может осложняться и психологическим воздействием процедур, предусмотренных при назначении компенсации за недееспособность. В связи с трудностями, присущими судебным тяжбам, иски о нанесении вреда личности продлевают посттравматическую симптоматику.

По людям, ставшим жертвами изображенного здесь наводнения, видно, что преодоление последствий природных катаклизмов может потребовать огромных адаптационных усилий. В некоторых исследованиях было показано, что из всех детей, травмированных в результате бедствия, 20% впоследствии могут страдать расстройствами приспособления.

Экстремальный опыт и культурная травма как составляющие культурного опыта

Задача данного параграфа – раскрыть такие понятия как «экстремальный опыт» и «культурная травма» и показать роль этих категорий в анализе современной культурной ситуации, в том числе в аспекте культурной памяти.

Наше с вами настоящее, по мнению многих исследователей культуры и общества, определяется историей ХХ века. Этот период в мировой истории можно охарактеризовать как эпоху катастроф – войн, невиданных разрушений, социальных потрясений. В ХХ веке и по сей день общество переживает эти события в политическом, социальном и культурном плане. Вследствие этого, в конце ХХ века такое понятие как «травма» стало употреблятьсяне только в медицине, но и при рассмотрении социальных и культурных явлений и стало предметом научного дискурса. Однако проблемой изучения культурных травм занимались и до введения самого термина.

Интерес, который вызывает понятие «культурной травмы», связан с тем, что оно помогает анализировать трудные, обидные, неприятные страницы истории и современной жизни общества, которые прежде не поддавались анализу. Само понятие травмы является своего рода метафорой и обозначает событие, обычно связанное со страданием, горем, с ролями жертвы и палача, событие, которое оказалось крайне важным и для той, и для другой стороны, а также последствия таких событий, прежде всего, для культурной памяти и идентичности. Сторонами таких событий выступают не отдельные люди, а целые сообщества, например, этнические. Культурной травмой может быть не только событие, но и узнавание о чем-то, меняющее представление о порядке вещей. В этом плане открытие истории ГУЛАГа стало культурной травмой постсоветского общества и вызовом героическому нарративу советской истории. Также и узнавание о тюремном быте и нравах или понимание того, что это часть социальной реальности – есть форма травмирующего опыта.

В предыстории понятия культурной травмы считается важным наследие З. Фрейда, который описал травму, как воздействующий на «эго» фактор окружения, с которым человек не может справиться с помощью ассоциативной переработки или реагирования, или, как застой либидной энергии, которую «эго» не может реализовать. По мнению Фрейда, те травматические события, которые происходят с нами приходят извне, пробивают все охраняющие барьеры подсознания и наносят ему непоправимый вред.

Польский социолог П. Штомпка в своей лекции «Социальные и культурные травмы: социальные изменения в странах бывшего коммунистического блока» (2001) определил культурную травму как «определенную патологию социальных институтов или агентств» и как шок от коренных изменений в привычной жизни. Штомпка характеризует все социальные изменения как «травматогенные». Отличаются они только степенью травмирования человека или общества. Штомпка выделяет несколько стадий травматического события: культурное прошлое, которое создаёт благоприятную среду для возникновения травмы; травматическое событие; толкование; травматические симптомы; посттравматическая адаптация и преодоление травмы «завершающая фаза или начало нового цикла травматической последовательности, если смягченная травма таит в себе условия для появления нового вида травмы» [75].

Читайте так же:  Памятка по саморегуляции

В качестве причин возникновения культурной травмы Штомпка выделяет следующие: государственный переворот, революция, уличный бунт, экономическая реформа, иностранная оккупация, принудительная миграция, массовые убийства, акты терроризма и насилия и так далее. Следуя логике, к данному списку можно так же добавить и массовые заключения, и заключение в тюрьму важного социального, политического или культурного деятеля.

Одной из разновидностей культурной травмы считается «историческая травма», связанная с событиями прошлого, крайне важными для объяснения настоящего. В случае с коллективной травмой, объединяющим понятием для всех исследований становится понятие катастрофы, то есть какого-то радикального события, которое раньше не случалось ни с человеком, ни, в случае коллективной травмы, с обществом.

В исследовательских целях рассмотрим несколько концепций, которые работают с таким явлением как «историческая травма». Первая рассматриваемая нами концепция — это концепция российского исследователя, доктора философских наук, профессора Принстонского университета Сергея Ушакина. В своей книге «Травма: пункты» (2009) он определяет понятие исторической или культурной травмы с нескольких принципиальных позиций.

Под «травмой» подразумевается однократное событие, «которое действительно произошло, которое фундаментально изменило жизнь сообщества, поменяло их представление о себе, и очень сильно изменило будущее.» [30]. Второе — это то, что под травмой можно понимать процесс, который начал свое существование после катастрофических событий и может продолжаться и по сей день. Имея возможность смотреть на травму с этих двух ракурсов, Ушакин приходит к выводу, что травма – «это состояние утраты, когда люди понимают, что они чего-то лишились и пытаются найти это лишенное, восстановить это лишенное в настоящем» [30]. или под травмой можно подразумевать консолидирующее событие (которое характеризуют нас как представителей определенной культуры). До появления такого явления как ГУЛАГ, в российской культуре не присутствовало понимание нас, как травмированных субъектов. После ГУЛАГа появилось это понимание. Концепция Ушакина предполагает, что в культуре есть представление о пережитом травматическом опыте. Это представление формируется благодаря непосредственным участникам травматического события и людям, которые берут на себя «культурную ответственность» за предсказывание и передачу травматического опыта (писатели, художники, музыканты, сценаристы, режиссёры, фотографы и т.д.).

Второй исследователь, который принадлежит к направлению изучения «исторической травмы», это Александр Эткинд. Он опирается на труды Зигмунда Фрейда, который в свою очередь считается основоположником исследований данной тематики. Основные рассматриваемые понятия Эткинда — это горе и меланхолия. Эдкинд считал, что травма — это трудноуловимое переживание, которое сложно локализовать, передать, пересказать и т.д. Эдкинд не концентрируется на понятии травма, а уходит в психологические и культурные исследования. Эдкинда интересует процесс того, «как устроены процедуры, с помощью которых люди что-то переживавшие, транслируют опыт дальше», как люди проявляют память о пострадавших, траур. Эдкинд прослеживает, как через поколение меняется отношение к травматическим событиям и памяти о них. Данный тип исследований очень интересен с научной точки зрения, так какотносит нас к такому понятию как «травматическое ядро». В свою очередь исследования данного явления позволяют раскрывать процессы формирования исторической, мемориальной, социальной и культурной политики.

Следующий интересующий нас исследователь это Алайда Ассман, немецкий историк и культуролог. Она, как и предыдущие авторы, работает с катастрофой и травмой, однако в первую очередь ее интересует понятие памяти. Ассман выделяет несколько категорий памяти: индивидуальную (эта память в основном транслируется внутри семьи или узкого круга), поколенческую, политическую и культурную. Культурная память «хранит в своем архиве практически все способы понимания того, что произошло. В том числе и самые маргинальные» [30].

Также существует концепция Йорда Рюзена, немецкого историка и теоретика культуры, который рассматривает непосредственно историческое сознание как способ ориентировки во времени. Рюзен пытается соотнести историческое сознание с категорией времени и с социальной практикой. «Для Рюзена историческое сознание – придание смысла и значения опыту изменений во времени» [24]. Для данного исследования категория времени и то, как воспринимается культурная травма, является крайне важной. Это связано с тем, что культурная травма означает не только осуществление травматических событий в прошлом, но и характер их репрезентации в настоящем. В свою очередь экстремальный опыт способен приобрести характер «экстремальности» зачастую только тем, что рассматривается во временном промежутке или по прошествии времени.

Для исторической травмыпредставляется необходимостью повторной драматизации в настоящем: «должен быть изменен сам способ создания истории. Я размышляю о новом историческом повествовании, в котором описываемые травмирующие события оставляют свои следы в рамках самого значения Повествование должно лишиться своей закрытости, своего глянца, покрывающего цепь событий бессмысленность должна стать элементом, созидающим сам смысл» [51].

Рюзен пишет о невозможности четко разделить настоящее, прошлое и будущее, о подвижности и изменении состояний, при котором наше с вами прошлое может стать лучше или хуже. Прошлое для Рюзена -это часть культурной памяти. В свою очередь опыт этого самого прошлого может быть пережит и интерпретирован каждой культурой по-разному.

Более сложной структурной организацией забвения является «манипуляция с временным горизонтом» [85]. С помощью приближения или отделения того или иного события или деятеля к современной культурной ситуации мы помещаем его в мемориальный нарратив или придаем забвению.

Французский антрополог М. Оже говорит о двух манипуляциях временными горизонтами. Первая это «возвращение», целью которого является «новое открытие потерянного прошлого, создание континуитета с прошлым более отдаленным, чем было актуально для данного общества до сих пор» [85]. Второе это «новое начало» — процесс, при котором открывается будущее с помощью забвения прошлого, создаются условия для нового рождения. Для современного российского политического дискурса, характерна тема «возвращения» [85].

В настоящее время жизнь обычного человека четко делится на зону обыденную и зону экстремальную. Обыденная зона — это наша с вами повседневность: работа, дом, университет, отдых, хобби и т.д. К экстремальной зоне без сомнений можно отнести тюрьму и тюремное заключение.

Итак, в ходе исследования можно прийти к следующим выводам:

— культурная травма и экстремальный опыт являются объектами изучения многих гуманитарных направлений науки.

Видео (кликните для воспроизведения).

— эти явления отражают социальную и культурную обстановку современного общества, и с помощью данных феноменов можно охарактеризовать тюрьму и тюремное заключение как значительный культурный феномен.

Источники


  1. 10 целей, которые преследует женщина, вступая в брак. — М.: Харвест, АСТ, 2005. — 524 c.

  2. Хемфельт, Роберт Выбираем любовь. Как победить созависимость / Роберт Хемфельт , Пол Майер , Фрэнк Минирт. — М.: Триада, 2012. — 352 c.

  3. Лидерс, А. Г. Психологическое обследование семьи. Учебное пособие-практикум / А.Г. Лидерс. — М.: НОУ ВПО Московский психолого-социальный университет, МОДЭК, 2015. — 552 c.
Травма опыт переживания катастрофических изменений
Оценка 5 проголосовавших: 1

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here