Я знаю — у меня рак

Сегодня обсуждаем тему: я знаю - у меня рак с комментариями от профессионалов. В статье собраны самые важные с нашей точки зрения нюансы, которые заслуживают особого внимания.

Я знаю — у меня рак

Страх заболеть онкологией – очень распространенная фобия.

[2]

Жертва этой фобии постоянно ощупывает свое тело в поисках узлов и «шишек». Любое уплотнение на теле или увеличение лимфоузла вызывает приступ паники, подобный удару током. Любые симптомы и недомогания – слабость, боль, температура, отклонение в анализах и тому подобное – переживаются как неопровержимое доказательство страшного диагноза.

Обратиться за медицинской помощью, обследоваться – очень страшно, потому что вердикт врача сделает навязчивые подозрения страшной реальностью.

Реальность страдающего канцерофобией наполнена и переполнена историями о внезапных диагнозах и страшных исходах. Коллеги по работе, друзья, родственники, известные люди в интернет-пространстве – кажется, что болеют практически все вокруг и эта участь уже очень скоро настигнет тебя. Паника и потребность почувствовать ее обоснованной заставляют человека выделять из окружающего мира только то, что связано с его фобией. Это свойство психики. Так голодный человек в супермаркете не замечает ничего, кроме еды.

Что же происходит с человеком, который боится этой страшной болезни?

Почему страх наполняет и переполняет его жизнь?

Давайте попробуем разобраться.

Страх заболеть раком – это, прежде всего фобия.

Фобия – это иррациональный неконтролируемый страх в определенных ситуациях или в ожидании этих ситуаций. Ситуации эти, по сути, безопасны и абсолютно ни в чем не повинны. Толпа, насекомые, экзамены… Паника накатывает в тот момент, когда человеку ничто не угрожает. А он переживает смертельную опасность.

Механизм образования фобии – это смещение страха с объекта, которого пациент реально боится, но по тем или иным причинам не может осознать как источник опасности, на другой объект, явление, ситуацию. «Невинный» предмет связан с истинной причиной паники ассоциативно, сама связь и ее источник вытеснены в бессознательное, на поверхности находится только триггер, повод.

У канцерофобии есть свои особенности. В отличие, например, от боязни насекомых, где «спусковой крючок» паники является абсолютно невинным, рак – действительно страшное, тяжелое, часто смертельное, мифологизированное заболевание. И страх перед ним гораздо легче считать обоснованным, чем, например, страх перед пребыванием в лифте. Это делает канцерофобию более коварной относительно других фобий, препятствует ее обнаружению и психоаналитическому лечению.

Для того чтобы понять природу ее образования, нам придется обратиться к опыту наших самых ранних утрат и страха перед ними.

Первую тяжелейшую в жизни утрату человек переживает в момент собственного рождения. Парадоксально, но факт. Из внутриутробной комфортной среды, где «все включено» и не требуется никаких усилий, приходится (с риском для жизни) выбраться в чужой, агрессивный мир, пропитанный опустошенностью и одиночеством. И если раньше питание шло через пуповину, то теперь источником жизни становится материнская грудь, орган, который принадлежит другому человеку, от которого нас отделили, перерезав пуповину.

Какое-то время ребенку удается фантазировать, что материнская грудь на самом деле находится внутри него или, на худой конец, полностью им управляема. Потом реальность опровергает эту идею и наступает второе большое горе, которое усугубляется переживанием беспомощности.

От этих чувств ребенок спасается, пытаясь, стать для матери единственным или хотя бы самым важным. Но эти попытки тоже обречены на провал.

В норме родителям удается помочь малышу справиться с этими сложностями начала жизни, поддержать и помочь ему научиться испытывать радость и гордость от своей самостоятельности, отдельности. На этом фоне ребенок справляется со своими ранними утратами, принимает их. Ведь у него есть опора в виде родительской любви, а за боль разлуки с прошлым полагается «бонус» — радость от освоения нового, обретения новых возможностей, удовлетворения своими достижениями.

Но бывает так, что развитие «сбоит» и решить эту задачу не удается. И тогда переживание утраты остается для ребенка невозможным, невыносимым.

И он искусственно удерживает себя в мире младенческих фантазий, где нет боли и разлуки, где мама принадлежит только ему, а отец остается идеей, умозрительным явлением, а не живым человеком, связанным с матерью сексуальными отношениями. В этом мире ребенок остается всемогущим, ему все дозволено – и он может быть и единственным и самым важным – ребенком, отцом и матерью, мужем и женой одновременно.

В психоанализе этот мир называется инцестуозным пространством, пространством Эдипова комплекса.

Надо сказать, что на определенном этапе пребывание в этом пространстве неизбежно и необходимо, как молочные зубы. В нем происходит формирование сексуальности и ее первая легализация.

Что такое Эдипов комплекс?

Дети, начиная осознавать свою половую принадлежность, сталкиваясь с зачатками сексуального возбуждения, природа которого им еще непонятна, начинают «тренироваться» в освоении своей сексуальности на родителях противоположного пола. Девочка хочет выйти замуж за отца и завидует матери, которая уже сумела это сделать. Мальчик хочет отбить мать у отца и стать ее единственным обладателем. Мальчик также завидует матери, ведь у нее есть неограниченная власть над ним и представляющаяся волшебной способность к деторождению.

В этих фантазиях часто фигурируют дети – девочка хочет родить ребенка от отца, мальчик желает слиться с матерью и отобрать у нее, не допустить других возможных детей. Он так же может фантазировать о присвоении себе способности к деторождению.

Взрослея, человек «отпускает» эти фантазии, принимает ограничения реальности, начинает искать взрослую любовь, реализует сексуальность вне семьи.

Однако если переживание ранних утрат оказывается недоступным для психики, жизнь в инцестуозном пространстве «накладывается» на реальную взрослую жизнь и отношения в этой жизни бессознательно переживаются как отношения с родителями и рождение детей символически происходит от них, в кровосмесительных связях. Наступают последствия в виде чувства вины – как перед родителями, так и перед обществом, ведь социум ставит на инцест табу, жесткий запрет. В виде чувства собственного уродства и страха перед рождением урода. Страх наказания за эту вину трансформируется в страх перед раковой опухолью — стремительно растущим уродливым эмбрионом.

Таким образом, канцерофобия – это, по сути, страх перед наступлением инцестуозной беременности. Сказанное выше помогает нам понять, почему эта фобия встречается у женщин много чаще, чем у мужчин. И почему терапия этого страх должна быть направлена, прежде всего, на переживание ранних утрат и разрешение Эдипова комплекса.

Я знаю — у меня рак

Страх заболеть онкологией – очень распространенная фобия

Жертва этой фобии постоянно ощупывает свое тело в поисках узлов и «шишек». Любое уплотнение на теле или увеличение лимфоузла вызывает приступ паники, подобный удару током. Любые симптомы и недомогания – слабость, боль, температура, отклонение в анализах и тому подобное – переживаются как неопровержимое доказательство страшного диагноза.

Обратиться за медицинской помощью, обследоваться – очень страшно, потому что вердикт врача сделает навязчивые подозрения страшной реальностью.

Реальность страдающего канцерофобией наполнена и переполнена историями о внезапных диагнозах и страшных исходах. Коллеги по работе, друзья, родственники, известные люди в интернет-пространстве – кажется, что болеют практически все вокруг и эта участь уже очень скоро настигнет тебя. Паника и потребность почувствовать ее обоснованной заставляют человека выделять из окружающего мира только то, что связано с его фобией. Это свойство психики. Так голодный человек в супермаркете не замечает ничего, кроме еды.

  • Что же происходит с человеком, который боится этой страшной болезни?
  • Почему страх наполняет и переполняет его жизнь?
Читайте так же:  Ребенок попался в сети компьютерная зависимость

Давайте попробуем разобраться.

Страх заболеть раком – это прежде всего фобия

Фобия – это иррациональный неконтролируемый страх в определенных ситуациях или в ожидании этих ситуаций. Ситуации эти, по сути, безопасны и абсолютно ни в чем не повинны. Толпа, насекомые, экзамены… Паника накатывает в тот момент, когда человеку ничто не угрожает. А он переживает смертельную опасность.

[1]

Механизм образования фобии – это смещение страха с объекта, которого пациент реально боится, но по тем или иным причинам не может осознать как источник опасности, на другой объект, явление, ситуацию. «Невинный» предмет связан с истинной причиной паники ассоциативно, сама связь и ее источник вытеснены в бессознательное, на поверхности находится только триггер, повод.

У канцерофобии есть свои особенности.
В отличие, например, от боязни насекомых, где «спусковой крючок» паники является абсолютно невинным, рак – действительно страшное, тяжелое, часто смертельное, мифологизированное заболевание. И страх перед ним гораздо легче считать обоснованным, чем, например, страх перед пребыванием в лифте. Это делает канцерофобию более коварной относительно других фобий, препятствует ее обнаружению и психоаналитическому лечению.

Для того, чтобы понять природу ее образования, нам придется обратиться к опыту наших самых ранних утрат и страха перед ними.

Первую тяжелейшую в жизни утрату человек переживает в момент собственного рождения. Парадоксально, но факт. Из внутриутробной комфортной среды, где «все включено» и не требуется никаких усилий, приходится (с риском для жизни) выбраться в чужой, агрессивный мир, пропитанный опустошенностью и одиночеством. И если раньше питание шло через пуповину, то теперь источником жизни становится материнская грудь, орган, который принадлежит другому человеку, от которого нас отделили, перерезав пуповину.

Какое-то время ребенку удается фантазировать, что материнская грудь на самом деле находится внутри него или, на худой конец, полностью им управляема. Потом реальность опровергает эту идею и наступает второе большое горе, которое усугубляется переживанием беспомощности.

От этих чувств ребенок спасается, пытаясь стать для матери единственным или хотя бы самым важным. Но эти попытки тоже обречены на провал.

В норме родителям удается помочь малышу справиться с этими сложностями начала жизни, поддержать и помочь ему научиться испытывать радость и гордость от своей самостоятельности, отдельности. На этом фоне ребенок справляется со своими ранними утратами, принимает их. Ведь у него есть опора в виде родительской любви, а за боль разлуки с прошлым полагается «бонус» — радость от освоения нового, обретения новых возможностей, удовлетворения своими достижениями.

Но бывает так, что развитие «сбоит» и решить эту задачу не удается. И тогда переживание утраты остается для ребенка невозможным, невыносимым. И он искусственно удерживает себя в мире младенческих фантазий, где нет боли и разлуки, где мама принадлежит только ему, а отец остается идеей, умозрительным явлением, а не живым человеком, связанным с матерью сексуальными отношениями. В этом мире ребенок остается всемогущим, ему все дозволено – и он может быть и единственным, и самым важным – ребенком, отцом и матерью, мужем и женой одновременно.

В психоанализе этот мир называется инцестуозным пространством, пространством Эдипова комплекса.

Надо сказать, что на определенном этапе пребывание в этом пространстве неизбежно и необходимо, как молочные зубы. В нем происходит формирование сексуальности и ее первая легализация.

Что такое Эдипов комплекс?

Дети, начиная осознавать свою половую принадлежность, сталкиваясь с зачатками сексуального возбуждения, природа которого им еще непонятна, начинают «тренироваться» в освоении своей сексуальности на родителях противоположного пола. Девочка хочет выйти замуж за отца и завидует матери, которая уже сумела это сделать. Мальчик хочет отбить мать у отца и стать ее единственным обладателем. Мальчик также завидует матери, ведь у нее есть неограниченная власть над ним и представляющаяся волшебной способность к деторождению.

В этих фантазиях часто фигурируют дети – девочка хочет родить ребенка от отца, мальчик желает слиться с матерью и отобрать у нее, не допустить других возможных детей. Он так же может фантазировать о присвоении себе способности к деторождению.

Взрослея, человек «отпускает» эти фантазии, принимает ограничения реальности, начинает искать взрослую любовь, реализует сексуальность вне семьи.

Однако если переживание ранних утрат оказывается недоступным для психики, жизнь в инцестуозном пространстве «накладывается» на реальную взрослую жизнь, и отношения в этой жизни бессознательно переживаются как отношения с родителями и рождение детей символически происходит от них, в кровосмесительных связях. Наступают последствия в виде чувства вины – как перед родителями, так и перед обществом, ведь социум ставит на инцест табу, жесткий запрет. В виде чувства собственного уродства и страха перед рождением урода. Страх наказания за эту вину трансформируется в страх перед раковой опухолью — стремительно растущим уродливым эмбрионом.

Таким образом, канцерофобия – это, по сути, страх перед наступлением инцестуозной беременности. Сказанное выше помогает нам понять, почему эта фобия встречается у женщин много чаще, чем у мужчин. И почему терапия этого страх должна быть направлена прежде всего на переживание ранних утрат и разрешение Эдипова комплекса.

У МЕНЯ РАК

Не бросайте лечение на полпути

Мне кажется, что читателям будет интересно узнать, как делают «химию». Пока меня эта беда не коснулась, я тоже не знала (и слава Богу, что не знала). На самом деле, это внутривенные инъекции препаратов для убивания раковых клеток. Как известно, рак лечат по одной и той же методике, одинаково, везде: в России, Израиле, Америке, Австрии, Китае… Это – операция (если возможно), потом химиотерапия, радиология.

Операция сделана, желудок мой был полностью ампутирован, за ней – «химия». Мой доктор – светило медицины в области онкологии, который всю свою научную деятельность связал с химиотерапией. Это профессор Сергей Владимирович Одинцов . Он сразу сказал мне, что у него была аспирантка из Якутска, ее имя, правда, не мог вспомнить. Наша первая встреча состоялась в палате после операции. Вошел высокий красивый мужчина и сразу направился к моей кровати:

— Здравствуйте, Капиталина Капитоновна. Я – профессор Одинцов, меня зовут Сергей Владимирович. Я ваш доктор-химиотерапевт. Знаю, что у ваc операция прошла благополучно, но, несмотря на это, мы всем назначаем этот вид лечения…

И он начал рассказывать, что в мире, к сожалению, ничего лучше этого метода в борьбе с онкологическими заболеваниями пока не придумано. Поэтому настоятельно рекомендует пройти лечение… Я его осторожно остановила:

[3]

— Знаю. Я согласна. Когда начинаем?

Он очень обрадовался, видно было, что ему сразу легче стало.

— Ну и отлично. Я рад, что вы все понимаете. С такими пациентами работать легче. Начинаем с 11 января, сразу после праздников. Так что можете договариваться о госпитализации.

Я первый раз видела, как доктор читает анализы с калькулятором в руках. Получив мои анализы, профессор Одинцов очень внимательно изучал каждую цифру, потом начал что-то считать на калькуляторе. Сообщил, что анализы хорошие, поэтому капельницы начинают сразу. Тут же выписал рецепты на получение препаратов в специализированной аптеке для онкологических больных. Мой Сергей буквально слетал за лекарствами, и после обеда уже начали капать. Причем доктор мне подробно объяснил, какой препарат от чего или для чего: одна бутылка — чтобы не было рвоты, другая — чтобы защитить организм, третья – от аллергических реакций… и последняя бутылка – сама «химия», т.е. отрава, которая убивает все плохие и хорошие (здоровые) клетки. Всего четыре бутылки.

Читайте так же:  Если не получается родить

До начала капельницы делают еще какой-то укол. И ты лежишь долго, пока не прокапают все препараты. И так пять дней кряду. Через пять дней выписывают домой, отпускают до определенного срока (по схеме), потом снова то же самое. Очень большое внимание уделяют анализам, вернее, результатам анализов крови. Один раз профессор, посидев с калькулятором над моими анализами, отложил капельницы, назначив лечение: «Организм еще не восстановился, полечитесь». И Сергей мой опять полетел в ту самую аптеку, где покупал препараты по «химии». Мое лечение длилось неделю, потом опять сдача анализов, и только после одобрения Сергея Владимировича продолжили химиотерапию.

Это все продолжалось шесть месяцев. Сергей Владимирович мне сразу сказал, что лечение будет длиться полгода, дольше – не имеет смысла. Но 11 апреля со мной случилась очередная беда. Был вечер. Мы поужинали и собирались спать. Я в спальне копошилась, готовясь ко сну, как сказал в свое время наш юморист Михаил Жванецкий: «В нашем возрасте отход ко сну сродни отъезду в другой город». Примерно так и было со мной, много сборов перед сном. И вдруг все потемнело в глазах, я улетела в пропасть, затем дикая нестерпимая боль буквально сразила меня. Я заорала, ни вдохнуть – ни выдохнуть. Катя с Питом прибежали в комнату, ничего не могут понять, почему мама лежит на полу и кричит. Вызвали «скорую», которая была скорой, доктор прибыл быстро. После МРТ оказалось, что я сломала аж четыре ребра! Тогда мне показалось, что от такой страшной боли можно умереть быстрее, чем от рака. Я орала восемь суток… Этот период испытаний стал для меня настоящим кошмаром. Сергей Владимирович, конечно, отложил на неделю лечение (я была нетранспортабельна), только он очень просил: «Пожалуйста, не бросайте на полпути лечение, я вас прошу».

В общем, моя эпопея с химией подошла к концу, я приняла все, что было прописано. Моя сестра Роза Капитоновна, видя, как меня оставляют силы и какие страдания принимаю с этой химией, просила остановиться: «Хватит, кончай, ты больше не выдержишь, слишком тяжело у тебя проходит лечение». Я – ни в какую, нет, пойду до конца. На последний сеанс поехала чуть ли не на руках моего сына. Потом поняла, что, оказывается, больные умирают, не выдержав этот жесткий метод лечения, а не от рака. Не выдерживают сосуды, сердце… Все мои вены были «сгоревшими», или «сожженными», как выразилась процедурная сестричка, делавшая мне капельницы. Иглы входили в вену, но кровь не шла, и препарат тоже не вливался. Последние капельницы медсестра собиралась вводить мне через пятку, но с большим трудом, еле-еле ей удалось найти, нащупать вену, которая еще пропускала лекарство…

О побочных эффектах уже говорилось много, поэтому не буду останавливаться. Но представьте себе человека с треснувшими до крови огромными растопыренными губами, как накачанные силиконом, руками, как лапы обезьяны, опухшими, как у пупсика ногами, с серым землистым лицом, похудевшим так, что на себя не похожа, с редкими волосами на голове, что аж просвечивает белая кожа… Зрелище не из приятных… И неукротимая рвота, которая изнуряет так, что глаза готовы выскочить из орбит, а твои рвотные стенания слышит весь этаж больницы. Слабость, слабость…

Это все химия. Все-таки я рада, что прошла через нее. Возможно, именно она дарит мне годы жизни…

Капиталина АЛЕКСЕЕВА

У меня рак.
И я знаю, как жить дальше

Итак, вы узнали о страшном диагнозе. Отчаяние и шок. Мир уплывает из-под ног и жизнь потеряла смысл. Вы не можете найти точку опоры и уверены, что никто вокруг не способен понять, что вы сейчас переживаете. И это, отчасти, справедливо. Но жизнь вовсе не закончилась. Она лишь кардинально изменилась с этой самой минуты. Вы в начале очень трудного пути, и любая поддержка вам жизненно необходима.

Я не одинок

Несколько десятилетий назад американский психолог Кюблер-Росс выделила 5 стадий реакции больных на известие о тяжело излечимой болезни. Они многим известны:

1 – Отрицание.
2 – Гнев.
3 – Попытка заключить сделку.
4 – Отчаяние и депрессия.
5 – Принятие.

До последней стадии доходят, увы, далеко не все. Однако первые четыре проходит каждый из пациентов, разница лишь во времени. Но важно понять: вы проходите через это не в одиночестве. Даже если вначале вам трудно принимать поддержку от родных и близких, постарайтесь не отдаляться от них. Обратитесь за поддержкой к тому, кто поможет вам взглянуть на ситуацию объективно. Почитайте тематические ресурсы, где больные с вашим диагнозом делятся своими ощущениями. Вы можете найти собеседников и в онкологическом центре, который посещаете. А кому-то становится легче от анонимного общения со случайными людьми.

Шаг за шагом

Представьте вашу жизнь с раком как длинный путь, который вам предстоит пройти. Это важная метафора: убедите себя в том, что вы не падаете в бездну, а делаете шаги в нужном направлении. Которые потребуют от вас сознательных усилий.

В первые дни пациенту слишком тяжело принять свой диагноз, и какое-то время он просто отказывается в это верить. Даже вопреки здравому смыслу. Однако важно вовремя справиться с этим известием, принять его как факт. И медленно, но верно начать двигаться дальше. Старайтесь больше общаться с компетентными специалистами и получать максимум информации из авторитетных источников. Это поможет вам лучше понимать, что с вами происходит и как это пережить.

Осознав, что это все-таки случилось именно с ним, человек испытывает сильную агрессию ко всем окружающим и к самому себе. Особенно – к врачам и здоровым людям.

Вина – это очень деструктивное чувство. Направлена ли она на себя — вел неправильный образ жизни — или на других — они ничем не лучше и не заслужили такого счастья. Вспомните, что от рака страдает очень много людей. И среди них – немало знаменитостей, которые, как и вы, не застрахованы от этого. Узнайте больше о людях, которым удалось победить рак. Возможно, их истории убедят вас в том, что это может произойти с каждым. И ничьей вины в этом нет.

В поисках надежды, больные могут обращаться к экстрасенсам, магам, альтернативной медицине. Или начинают вести здоровый и праведный образ жизни, в надежде на вознаграждение. Словом – надеются на чудо. Эта надежда, с одной стороны, дает силы жить дальше. Но лишь на какое-то время. Потому что суть ее – самообман и попытка убежать от действительности. Разберитесь, почему вы так поступаете? Возможно, дело в неутешительной динамике болезни. Или просто в неспособности преодолеть отчаяние. Но вы не должны сдаваться. Вам необходимо набраться сил и продолжать лечение. И ни в коем случае не поддаваться на обещания тех, кто хочет нажиться на вашем отчаянии.

Читайте так же:  Почему бесплодные женщины выбирают бесплодных мужчин

Сложнее всего справиться с депрессией и отчаянием. Этот период может затянуться на год или даже больше. Главная проблема здесь – в том, что у больного пропадает всякая мотивация для дальнейшего лечения. Он может отказываться от курсов химиотерапии и даже операции, полагая, что все бесполезно. Но это не так. На этом этапе особенно важно заручиться поддержкой родственников и друзей. Люди, которым мы действительно дороги – лучший мотиватор для того, чтобы продолжать бороться. Помните: как бы тяжело вам не было, они переживают не меньше и надеются на лучшее. Постарайтесь не лишать их этой надежды.

Наконец, стадия принятия – это то, к чему вы должны стремиться. Пройдя через все испытания, вы обязательно научитесь принимать свой диагноз и направлять всю свою энергию на выздоровление.

Вам это поможет:

До тех пор, пока состояние позволяет, всегда придерживайтесь четкого режима дня. Старайтесь занять себя несложной работой по дому, чтением книг, просмотром любимых фильмов. Допустимы также легкие физнагрузки (например, плавание и гимнастика).

Ежедневно общайтесь с родными и близкими. Вы можете не обсуждать с ними свой диагноз, но не уходите в себя и всегда давайте себе почувствовать их близость и поддержку.

В поисках помощи не обращайтесь к сомнительным ресурсам и «альтернативным методам». Прежде, чем прибегнуть к лечению, которое кажется вам более эффективным, чем текущее, пройдите независимую экспертизу и проконсультируйтесь с другими специалистами. Соберите максимум информации и отзывов, особенно, если лечение дорогостоящее.

В ходе лечения желательно хотя бы иногда обращаться за помощью к психологу или посещать специальные группы поддержки. Причем помощь нужна также и тому, кто постоянно находится рядом с больным.

Отнеситесь к вашим близким и знакомым со снисхождением. На самом деле, они пребывают в таком же шоке и не всегда способны адекватно реагировать. Кому-то нужно больше времени, чтобы принять случившееся, научиться вести себя правильно, подобрать нужные слова. не требуйте от них невозможного.

Старайтесь строить планы на будущее, давать себе обещания и ценить каждый прожитый день. Ведь он делает вас сильнее и приближает к выздоровлению.

«Знаю, что у меня рак». Как помочь 9-летней воронежской девочке

На лекарства Соне Золотаревой срочно требуется 500 тыс рублей.

Видео удалено.
Видео (кликните для воспроизведения).

Врачи диагностировали у Сони Золотаревой из Лискинского района острый лимфобластный лейкоз в марте 2016 года. Тогда девочке было семь лет.

После новогодних праздников у Сони резко поднялась температура, она начала плохо видеть. В местной больнице жар списали на ОРВИ, прокололи курс антибиотиков, сбили температуру и отправили домой. Но прошло немного времени, и ситуация повторилась. Девочка снова оказалась в больнице. Тогда медики сделали дополнительные обследования, которые показали, что у малышки острый лейкоз. Девочку на «скорой» отправили в онкогематологическое отделение в Воронеж.

– Сказать, что у нас был шок, значит, не сказать ничего. Я никогда не мог подумать, что раком может заболеть такой маленькой ребенок. Считал, что это болезнь взрослых, которые не особо о своем здоровье заботятся. Я – мужик, мне нельзя было паниковать, нужно было жену успокаивать, а меня всего изнутри от боли разрывало, – вспоминает страшные дни отец Сони Валерий Кочемасов.

«Не могли рассказать, что такое лейкоз»

Соня прибыла в больницу в очень тяжелом состоянии. Лечение проходило сложно. Был период, когда девочке две недели постоянно кололи сильнейшее обезболивающее.

– После «химии» у Сони сильно болели челюсти, потом все кости. Ее подключали к кислороду, так она с трудом дышала. Мы тогда с женой вдвоем в палате дежурили. Дочке сделают укол, она засыпает на полтора часа, а потом просыпается и кричит от диких болей. Жутко то время вспоминать, врагу такого не пожелаешь. Потом Соня начала задавать нам тяжелые вопросы, спрашивала, что такое лейкоз. Мы так и не смогли честно ответить, всегда переводили разговор на другую тему, – тяжело вздыхая, говорит отец Сони.

«Мне сказали, что я вылечусь»

Что такое лейкоз, Соня узнала от врачей. Они аккуратно объяснили девочке, чем она болеет. В более грубой форме о своем заболевании Соня узнала от детей, которые лежали с ней в одном отделении. Как-то во время игры мальчик, который тоже попал в больницу с лейкозом, сказал Соне: «У нас с тобой рак. Здесь у всех детей рак. Кого-то вылечивают, а кто-то умирает».

– Я знаю, что у меня рак. Но мой врач говорит, что я вылечусь, и у меня снова будут длинные волосы, а еще я похудею и смогу танцевать и петь на сцене (из-за гормональной терапии у девочки сильно увеличился вес – прим. автора), – сказала Соня и горько расплакалась.

Когда Соня успокоилась, она закончила рисунок – букет ландышей. Написала на нем пожелание «Не болейте!» и подарила редакции РИА «Воронеж».

Соня очень любит рисовать. Если собрать все рисунки, то запросто можно устроить выставку в отделении онкогематологии областной больницы.

Жизнь по графику

Соня часто рисует своих домашних животных, цветы и как возвращается в любимую школу к друзьям детства. При этом девятилетняя девочка понимает, что сейчас – это только мечты. Пока она полностью не вылечилась, нельзя играть с животными и нюхать цветы. У Сони ослабленный иммунитет, на его фоне может развиться аллергия, которая спровоцирует осложнение и помешает выздоровлению. А еще она не может посещать школу вместе с одноклассниками. Соня будет на домашнем обучении.

По словам лечащего врача девочки, Соня сейчас находится в состоянии ремиссии, поэтому на днях ее отпустили домой. Но она еще год будет получать поддерживающую терапию – пить таблетки, делать уколы и раз в два месяца приезжать в больницу для прохождения специального курса лечения. В течение этого времени девочка должна выполнять все предписания врачей, чтобы избежать рецидива.

Чтобы не было рецидива

Сложность в том, что пока Соня находится в больнице, все медикаменты она получает бесплатно. А лекарства, которые нужно принимать дома, ей должны предоставить в поликлинике по месту жительства. Самый главный препарат для Сони – «Гливек». Он убивает измененные лейкозные клетки, предотвращая рецидив. Лекарство дорогое – более 80 тыс. рублей за упаковку.

– Этот препарат Соня должна будет принимать по четыре капсулы в день. Но возникла проблема: педиатр из поликлиники сказал, что у них не получается заказать лекарство, так как оно дорогое и не входит в список жизненно необходимых. А без него у девочки есть риск рецидива, – объяснила лечащий врач Евгения Рябова.

Доктор добавила, что Соня – настоящий борец за жизнь. За год, проведенный в больнице, она пережила ужасные боли, но терпела и без капризов выполняла все процедуры. У Сони большие шансы полностью побороть свою болезнь, но девочке надо помочь с лекарствами.

Родители Сони живут в небольшом селе Лискинского района. Мать – домохозяйка, отец – механизатор, который зарабатывает только в летний сезон. Денег на лекарства им взять неоткуда. Продать нечего, взять кредит не могут – нечем будет отдавать.

Шефство над Соней взяли сотрудники благотворительного фонда помощи онкобольным детям Воронежской области «ДоброСвет». Врачи подсчитали, что до окончания лечения Соне потребуется шесть упаковок лекарства на 504 тыс. рублей. Из этой суммы на 23 мая 2017 года собрано всего 14 тыс. рублей.

Читайте так же:  Неудачник дженкинс и везучка лу

О том, как помочь Соне Золотаревой, можно узнать на официальном сайте фонда «ДоброСвет».

Добавить издание «РИА «Воронеж»» в ваши источники?

Новости из таких источников показываются на сайте Яндекс.Новостей выше других

Как я болела раком

Иногда я унываю и скулю по мелочам, но наткнувшись на карандаш, которым замазывала лысину, вижу, как все прекрасно в этом безбольничном мире, даже когда за окном ноябрьский мрак или мартовская вьюга

Бегун от диагноза

Обнаружив однажды непонятные симптомы (кровянистые выделения из груди), я полезла в интернет читать, что это может быть. Да, там писали, что такое возможно при онкологии. Мне стало очень страшно, и я даже заплакала. Но, поплакав, не побежала скорее к врачу. Потому что рак это не про меня! Ведь я здорова, у меня трое маленьких детей, я рожала, всех кормила, не пила гормональных препаратов.

Мне всего 31 год. Что за ерунда. Вот у нерожавших и некормивших это бывает часто, а у меня-то с какой стати?

Сейчас я понимаю, что стала тогда «бегуном от диагноза». Таких бегунов я встречала и встречаю до сих пор очень часто. Такой была моя соседка по палате, между постановкой диагноза и операцией у нее прошло полгода (это еще немного). Такой была мама моей подруги, вырастившая огромную опухоль и все боявшаяся кому-то об этом сказать.

Но больше всего мне запомнилась одна пациентка из очереди в онкологической больнице. Она рассказала, что тянула так долго, потому что было очень страшно («я же к врачам вообще не хожу»), но зато теперь она пришла не лечиться, а сразу умирать. «Я свое уже пожила» — так странно было слушать это от цветущей 50-летней женщины.

В психологии первая стадия принятия неизбежного так и называется – отрицание. Если прибавить к этому отсутствие в поликлинике маммолога или талонов к нему, то удивляться количеству «бегунов» не приходится. Хотя с 2010 года в Москве и некоторых других городах появился благотворительный центр «Белая Роза», где пройти обследование можно бесплатно.

[3]

А у меня в то время даже не было страхового полиса. Районным поликлиникам я никогда не доверяла, если что-то было нужно, обращалась в платную. Так и в этот раз. Потянув какое-то время, отправилась в Клинику женского здоровья на Гончарной улице на платный прием.

Тут серые стены, полные коридоры мрачных женщин, все напряженно всматриваются в телевизор, отвлекающий сидящих в очереди каким-то развеселым ток-шоу. Но ты уже как будто отрезан железным занавесом от остального мира, над тобой навис диагноз. Там, за этим занавесом, идет обычная жизнь, люди смеются и планируют, куда они поедут отдыхать летом, а ты существуешь в своем параллельном мире, ходишь по консультациям, обследованиям, сдаешь анализы, не видишь ярких красок, почти ничего не чувствуешь.

«Не волнуйся, у тебя лучшее из худшего»

Я иду из кабинета в кабинет: маммография, дуктография, анализы, наконец, прием маммолога-онколога. У меня обнаружили внутрипротоковую папиллому. «Рак это или не рак, сейчас сказать нельзя, надо делать операцию, вырезать новообразование, а потом уже будет ясно, что это. Вот вам направление в 33-ю больницу, не затягивайте».

Затягивать я не буду, но летом-то отдохнуть надо. И потом, летом все хуже заживает. Вот отдохну и осенью буду оперироваться.

Наступила осень. 33-я больница — это очень страшно, мне рассказывали. Нет, пожалуй, я туда не пойду. Надо искать другие варианты.

А если это и, правда, рак? Это, значит, придется отрезать грудь? О, к этому я совсем никак не готова…

Слышала, что есть такие операции, с имплантами, когда отрезают и сразу вставляют имплант. Вот бы найти что-то такое… На всякий случай. Меня тогда больше волновал вопрос, будут ли мне делать мастэктомию (попросту – отрежут ли грудь), если это все-таки рак. И почему-то гораздо меньше я думала о том, что при онкологии очень важно не тянуть время.

Так, в поисках врача, который «не просто отрежет, а еще и вставит имплант» прошло еще пару месяцев. До операции я добралась только в ноябре.

Мой врач пластический хирург и онколог, у нее огромный опыт. Она объясняет, что сначала сделают секторальную резекцию, вырежут кусочек, и отпустят, а потом, когда будет готов результат анализов, скажут, нужна ли более обширная операция.

Дни ожидания затянулись. А потом моя врач позвонила и сказала: «Да, это злокачественная опухоль. Но ты не волнуйся, у тебя лучшее из худшего». Опухоль моя высокодифференцированная — и это хорошо. Такими словами я и утешала себя в последующее время.

После постановки диагноза тянуть уже было невозможно. Вместе с врачом мы выбрали вид операции – одномоментная мастэктомия и реконструкция собственными тканями и имплантом. Проще говоря, в течение одной операции отрезают грудь и формируют новую с помощью импланта и части широкой мышцы, вырезанной со спины.

Много раз потом я читала обсуждения на онкофорумах – что лучше, одномоментная или отсроченная реконструкция? Большинство ответов – лучше отсроченная. Многих после мастэктомии ждет химиотерапия и лучевая, имплант может плохо прижиться, возможны осложнения. Поэтому лучше не спешить за красотой. Главное, пройти все лечение спокойно, а потом на трезвую голову решать, а нужен ли тебе этот имплант?

На тех же онкофорумах я читала, что некоторые врачи, которым приходилось оперировать своих жен или родственниц, не ставили им импланты.

Помню одну прекрасную девушку, она рассказывала, как врач держал ее за руки и уговаривал: «Не надо тебе ставить имплант, тебя полюбят и так, поверь!»

Рассказывала она это в отделении, когда лежала после операции, вся в бинтах и с сильными болями, имплант плохо приживался. Кажется, она жалела, что не послушала своего доктора.

«А потом рак нашли у мужа»

После операции меня выписали дня через три. Я была так бодра, что, несмотря на торчащие под одеждой дренажи, ни в чем себе не отказывала: ездила с ребенком на елку, водила хороводы, в общем, веселилась как могла.

Ни химиотерапии, ни лучевой мне с моим видом и размером опухоли не было показано. Долго не могли решить вопрос о гормонотерапии. В конце концов, и ее отменили – решили, что побочные действия от гормонотерапии в моем случае опаснее, чем возможность рецидива.

В общем, раны зажили, имплант прижился, я совершенно здоровый человек и стараюсь подальше держаться от этих страшных заведений с очередями и серыми стенами. Настолько подальше, что я решила не оформлять инвалидность. Зачем она мне, эта группа? Хотя несколько лишних тысяч рублей, льготы на проезд и оплату коммуналки еще никому не помешали. Но я почему-то решила, что мне с моим прекрасным здоровьем (ну подумаешь, что-то там нежизненно важное отрезали) ничего не положено. А участковый онколог и не стал меня уверять в необходимости получения группы.

Так прошло несколько лет. Я делала ежегодные обследования, хотя часто пропускала сроки. Я еще меньше считала себя больной, скорее почти симулянткой — ведь через несколько месяцев после своей операции я увидела, что такое «настоящий рак», — заболел онкологией мой муж. Заболел страшно, молниеносно, с метастазами, с болями.

Читайте так же:  Ты хороший

Он прошел шесть курсов тяжелой химии и обширную операцию. А выздоровел почти так же быстро, как и заболел.

Его опухоль так хорошо отозвалась на химиотерапию, что после первой же капельницы прошли боли, и после, с каждым курсом, ему становилось все лучше. Думаю, что его спасло чудо.

«Друзья не спрашивали, чем помочь, просто просили номер карты»

На шестой год после операции я пропустила положенное обследование. Однажды вечером, положив руку на прооперированную грудь (там, где стоит имплант) я нащупала достаточно объемную опухоль.

Все, занавес опустился снова. Диагноза еще нет, но я уже отрезана от всех, так же, как в первый раз.

Бегом бегу на узи, где знакомая узистка смотрит грустными глазами:

— Нехорошие симптомы. В опухоли активный кровоток. Идите скорее к врачу.

— Да разве может быть рецидив в прооперированной груди? Мне про это не рассказывали.

— Бывает. Даже при обычной мастэктомии, в шве может вырасти…

Второй раз я уже не ищу платных клиник, а так же бегом бегу в самую лучшую онкологическую больницу, где спасли моего мужа. Тут самые лучшие врачи, я знаю. К счастью, я отношусь к этой чудесной больнице по прописке, и лечение будет бесплатным. Опять пару недель беготни по обследованиям.

Меня ставят в очередь на операцию. Куплены билеты на самолет на майские праздники, но врач советует отложить поездку. Вот и вторая моя больница. Хотя она самая лучшая, но ехать туда страшно и грустно. Мне жалко себя, но никто из родных меня проводить не может. Муж занят с детьми, а родственникам мы говорить ничего не стали. Так спокойнее.

По дороге туда мне звонит моя старая подруга. Мы давно не общались, но сейчас она предлагает проводить меня. Потом она почти каждый раз будет ездить со мной на химию.

Это огромная поддержка – когда с тобой рядом человек из обычного мира. Близкие родственники – они тоже с тобой за занавесом, тоже отрезаны, они не могут утешить, а переживают, может быть, сильнее тебя.

Вторая моя операция гораздо легче, чем первая. Мне вырезают местный метастаз, просто маленький кусочек ткани. При выписке консультирует химиотерапевт. Он так же, как и в первый раз пишет, что химиотерапия не показана и назначает прием гормонов на несколько лет. Те самые гормоны, которые я не принимала из-за побочек.

Наученная опытом, теперь стараюсь все перепроверять и переспрашивать, и записываюсь на прием к заведующему отделением химиотерапией.

Как ни странно, он назначает не только гормоны, но и химию. Хотя я много слышала, что моя опухоль нечувствительна к химиотерапии. Но я доверяю врачу, и начинается новая страница моей жизни.

Раз в три недели я встаю в пять утра и еду в больницу. Там толпы, очереди таких же страждущих.

Сначала сдаешь анализы, потом сама химия. Мы сидим в креслах под капельницами и смотрим сериал «Сваты».

Потом я еду домой на автобусе, метро и электричке. Чтобы волосы не выпали во время химии, мне надевают во время капельниц охлаждающую шапку. Эта услуга платная и нет гарантии, что волосы все же останутся. Но я решаюсь. Видя, что происходит с головой после второй химии, покупаю парик.

Появляющуюся лысину закрашиваю карандашом для бровей. К последней химии волос остается совсем мало. Но парик мне все же, к моей огромной радости, не пригождается.

Надо сказать, что все эти замечательные вещи – парик и охлаждающие шапки, как и платные анализы (чтобы побыстрее) стали возможны благодаря помощи моих друзей.

Многие, кто был в курсе, не спрашивали, чем помочь, а просто просили сразу номер карты, не требуя отчетов. Это очень поддерживало.

После химии и лучевой терапии мне предстоял еще один важный шаг – получение инвалидности. Надо иметь в виду, что система получения благ – инвалидности, направлений на бесплатные КТ и МРТ, протезов и проч. – у нас работает только по запросу. Даже после рецидива участковый онколог на приеме смотрел на меня сонными глазами и не предлагал оформить инвалидность.

Наученная предыдущим опытом, я сама поинтересовалась, а не положена ли мне группа, может быть, хотя бы третья?

Засыпающий врач выдал мне молча карту, с которой надо было пройти нескольких специалистов, и через пару месяцев я получила вторую группу. Это ощутимая пенсия и куча льгот.

«В первый раз я решила, что знаю — «за что это мне», а потом поняла, что ошиблась»

Вот теперь, после всех этапов лечения и получения инвалидности, я наконец-то не считаю себя здоровой. Иногда впадаю в другую крайность, и как Карлсон, считаю себя самым больным человеком в мире. Главное, не застревать в этом состоянии надолго.

Вопрос «за что» задает себе, наверное, каждый заболевший. Некоторые даже сами отвечают на него.

Но я не уверена, что такие вопросы-ответы — это хорошо. Я тоже в первый раз решила, что знаю, за что мне послана болезнь. И много лет жила с невысказанным вопросом к Богу, ну почему Он так строго меня наказал за то, что другим сходит с рук. Единственный мой ответ был: потому что я слишком грешная.

Что-то изменилось в голове, когда я узнала про болезнь своей знакомой. Ее я никак не могла обвинить в сугубой грешности, наоборот, она была для меня почти святым человеком. И наступил момент, когда я поняла, что не стоит отвечать на свои вопросы за Бога.

Когда я считаю Его мздовоздаятелем, я не могу обращаться к Нему как к любящему отцу. Да, в моей жизни есть такое испытание, но я не знаю, почему оно дано именно мне и не буду гадать.

Самый главный опыт, который дала мне болезнь, очень банален. Как хорошо жить здесь, по эту сторону занавеса, в мире, где нет капельниц и анализов.

Видео удалено.
Видео (кликните для воспроизведения).

Иногда я унываю и скулю по мелочам, но наткнувшись в ящике на карандаш, которым замазывала лысину, или на коробку с париком, я вижу, как все прекрасно в этом безбольничном мире, даже когда за окном ноябрьский мрак или мартовская вьюга.

Источники


  1. Психология и психотерапия семейных конфликтов. — М.: Бахрах-М, 2014. — 736 c.

  2. Ван, Пелт Н. Найти и удержать / Ван Пелт Н.. — М.: Источник Жизни, 2002. — 971 c.

  3. Станкин, М. И. Психология общения / М.И. Станкин. — М.: Институт практической психологии, 2016. — 296 c.
Я знаю — у меня рак
Оценка 5 проголосовавших: 1

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here